Путь Одиссея

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Путь Одиссея » Персоналии » Адольф Гитлер. 3 Рейх. 2 Мировая война


Адольф Гитлер. 3 Рейх. 2 Мировая война

Сообщений 481 страница 483 из 483

481

http://116-windhund.ru/index.php?/topic … iia/page-4

Auftragstaktik - философия управления в немецком военном искусстве

Немецкий принцип Аuftragstaktik, предусматривал полную инициативу не только офицерского и сержантского составов, но и рядового. Советская военная система делала ставку на офицерский состав. В общевойсковых и танковых соединениях, инициатива и творчество, нешаблонность мышления и дерзкие тактические решения приветствовались, начиная с командира батальона.Командиры рот и взводов предполагались исполняющими стандартные тактические элементы, из которых комбат уже складывал чудесные военные ходы. Наступление, оборона, действия в первом и втором эшелонах, резерве, в качестве передовых подразделений (отрядов), марш, расположение на месте. Солдаты вообще должны были быстро ходить и метко стрелять. Думать им не рекомендовалось. Отсюда – постоянный упрек к советским общевойсковым и десантным подразделениям в Афганистане - где война велась взводами, ротами – «мало инициативы, шаблонность действий». В отличии от этого, инициатива, творчество и нешаблонность у немцев начинались с рядового солдата. Роскошь проигнорировать приказ для пользы дела у нас и в западных армиях (кроме морской пехоты США, там пониже) прощалась, начиная с комбата. У немцев такое мог позволить себе пулеметный расчет. Подобные вольности в Советской армии были дарованы только разведывательным подразделениям, но даже в знаменитом спецназе ГРУ не во всяком подразделении личный состав мог использовать их в полной мере. У немцев же, в определенном смысле, вся линейная пехоты была спецназовцами.

В Германии была разработана философия командования и лидерства, которая была пригодна для применения в современной маневренной войне. Она была составлена из нескольких здравых составляющих, которые были описаны в уставе Рейхсвера "Truppenfuhrung" 1933 года. Изучение этой немецкой доктрины, а также интервью с различными немецкими генералами, участвовавшими во Второй Мировой, дает нам ответ на вопрос данной статью: "Как же выглядела концепция Auftragstaktik?". Похоже, что она состояла из следующих элементов:

Самостоятельное принятие решений
Свобода действий
Инициативность
Замысел командира (или оперативный замысел)
Взаимное доверие
Командование с передовых позиций
Особая методология приказов

Каждый из этих элементов, в определенной степени, был зависим от остальных. Большинство этих составляющих уже были применялись в Германской армии длительное время. Люди, разработавшие их взаимодействие не были знакомы с термином Auftragstaktik, ибо он был введен только в 1980-ых гг, с развитием концепции "Маневренной войны". По-видимому, общее понимание определенных основ оперативного искусства, тактики, а также общевойскового боя необходимы для применения Auftragstaktik.

Применение общевойсковых принципов боя на оперативном уровне называется "объединенностью" (jointness). Во время Второй Мировой, в Германии "объединенность" обычно являлась комбинацией военно-воздушных и танковых сил. Эта комбинация была столь эффективна, что скоро стала известна как "Молниеносная война" (Blitzkrieg).

Auftragstaktik была концепцией одновременно и философской, и близко связанной с природой войны, учитывая, при этом, опасность попыток предсказания хода битвы. Таким образом, "оперативный замысел" был столь же важным, как и "командирский замысел". Оперативный успех иногда начинался с малейших положительных сдвигов на тактическом уровне. К примеру, форсирование немецкими силами р. Маас против относительно хорошо закрепившихся там французов. Личная храбрость и инициативность сыграли важную роль в этой операции. Всегда было важным сохранение ясности замысла и целей, чтобы они были понятны младшему комсоставу, который, в свою очередь, и должен был брать на себя инициативу и ответственность. В таких случаях, даже отдельный солдат, может сыграть основную роль. Оперативный же командующий воспользуется такими тактическими успехами в оперативных целях.

Когда применяется Auftragstaktik, она может помочь достигнуть различные оперативные и тактические цели, которые мы можем рассмотреть на примере немецкой кампании во Франции в мае 1940 года. Преимуществами Auftragstaktik являлись:

Время. Выигрыш во времени может иметь следствием выигрыш темпа.

Доминирование. Выигрыш темпа может повлечь захват оперативной инициативы. Чем выше выигрыш в темпе, тем выше доминирование. После некоторого времени, контрмеры противника теряют свое значение. Если Auftragstaktik используется вместе с оперативным искусством, оно может повлиять на достижение такого доминирования.
uEtES8cisPo.jpg
Избыточность усилий. Если солдаты и подразделения могут независимо друг от друга работать на общий оперативный замысел, операция может успешно продвигаться, даже если "туман войны" очень густой.

Использование возможностей. Трение и удача могут создавать благоприятные возможности, использование которых может привести к успеху. Чаще всего командирам нужно использовать сразу же. Если подобная инициативность командиров отвечает общему замыслу, то это может стать решающим фактором в успехе.

Человек. Auftragstaktik ставит человека во главу угла. От него требуется применение всех моральных и физических сил, ибо немецкая концепция требует от исполнителя инициативности. Это также мотивирует подчиненных мыслить крупномасштабно, и стремиться понять цельную картину операции.

482

https://kamerad-791.livejournal.com/tag/Антипобеда

В 1940 году, за десять месяцев до официального вступления США во Вторую мировую войну, вышла книга Кауфмана под названием "Германия должна погибнуть" ("Germany Must Perish"). Эта, вся переполненная ненавистью, еврейская книжонка содержала то, что впоследствии было названо планом Кауфмана, - схему, по которой этот президентский советник предлагал уничтожить 70 миллионов представителей немецкого народа, включая женщин и детей, и распределить территорию Германии между её соседями. Вот отрывок из этой книги:

   "Нынешняя война - это не война против Адольфа Гитлера.
   Также это не война против нацистов...
   Это борьба между немецким народом и всем человечеством...

   На этот раз Германия навязала всему миру ТОТАЛЬНУЮ ВОЙНУ.
   Следовательно, она должна быть готова заплатить ТОТАЛЬНЫЙ ШТРАФ.
   И этот тотальный штраф может быть только одним:
   Германия должна погибнуть!
   В действительности, а не в воображении!

   ...Население Германии, если не считать завоёванных и присоединённых территорий, составляет примерно 70 миллионов человек; из них примерно половина - мужчины и половина - женщины. Чтобы добиться исчезновения немцев, достаточно стерилизовать около 48 миллионов из них... Что касается мужчин, подлежащих стерилизации, то с армейскими группами, которые представляют собой организованные подразделения, будут справиться проще и быстрее, чем с остальными. Если взять, к примеру, 20 тысяч хирургов и предположить, что каждый из них будет проводить как минимум 25 операций в день, то их стерилизация займёт, самое большее, месяц. Разумеется, чем больше будет врачей (а, учитывая, что в этом будут участвовать все народы, врачей будет гораздо больше вышеупомянутых 20 тысяч), тем меньше времени понадобится. Со всем мужским гражданским населением Германии можно будет справиться за три месяца.  Ввиду того, что стерилизация женщин требует большего времени, несложно подсчитать, что всё женское население Германии можно будет стерилизовать за три года или даже быстрее.   Поскольку, согласно современной немецкой доктрине, немец - это тот, в ком течёт хотя бы одна капля настоящей немецкой крови, необходима полная стерилизация обеих полов, а не только одного.   Разумеется, после полной стерилизации в Германии исчезнет рождаемость. При обычной смертности 2% в год немецкий народ будет вымирать со скоростью в полтора миллиона человек в год. Таким образом, в течение двух поколений будет осуществлено то, на что были затрачены миллионы жизней и столетия тщетных усилий, а именно искоренение германизма и его носителей".

Эрнест Альберт Хутон (Ernest Albert Hooton), профессор антропологии Гарвардского университета, писал в том же духе. В статье в нью-йоркском журнале "Peabody Magazine" под названием "Как лишить немцев воинственности" ("Breed war strain out of Germans"), вышедшей 4 января 1943 года, он предложил политическую программу, которую следовало применить к Германии. Помимо различных генетических манипуляций, которые должны были "уничтожить немецкий национализм и немецкую агрессивную идеологию", он рекомендовал следующее:  "В течение 20 или более лет основную часть нынешней немецкой армии использовать в качестве отрядов по восстановительным работам на разрушенных территориях стран-союзников и в других местах".

В одной канадской статье данная программа была описана формулой "Нет Германии - нет немецких войн".  Писатель Рекс Стаут написал статью под названием "Будем ненавидеть, иначе мы проиграем", вышедшую в "Нью-Йорк таймс". А известный журналист Уильям Ширер отстаивал идею коллективной вины, и его вывод гласил: "Они все виновны и должны быть наказаны".  Как можно видеть из вышеприведённых примеров, англичанами и американцами серьёзно рассматривалась идея о нейтрализации научными методами или даже истреблении немецкого народа.

Ещё задолго до прекращения боевых действий было единодушно решено положить конец немецким научным исследованиям. Для этого предлагались такие методы, как экспроприация немецких патентов, похищение и узаконенная эксплуатация немецких учёных и запрет или тотальный надзор за немецкими лабораториями и научными учреждениями. Впоследствии союзники воплотили эти преступные затеи в жизнь со звериной яростью.

Однако основным вдохновителем всех этих экзотичных схем по разрушению или разворовыванию Германии был министр финансов США Генри Моргентау (Henry Morgenthau, Jr.), один из лидеров американских евреев. Именно Моргентау убедил Рузвельта, что с немцами нужно быть "жёстким".
"Руководство для военной администрации в Германии", которое было выпущено Штабом верховного главнокомандующего союзническими экспедиционными войсками (SHAEF) в августе 1944 года и которое должно было стать политическим руководством для оккупационных войск в Германии, вызвало неодобрение Моргентау из-за своих "слабых мест". Так, Моргентау счёл, что дневной рацион в 2000 калорий для немецких рабочих был слишком большим. Рузвельт приветствовал эти "предложения по улучшению" и подчеркнул, что с немцами следует вести себя жёстко: "Нам следует быть жёсткими с Германией; я имею в виду немецкий народ, а не только нацистов. Нужно либо кастрировать немцев, либо обращаться с ними так, чтобы они не могли воспроизводить потомство, которое захочет вести себя так, как они вели себя в прошлом".

Моргентау, чьи инициативы Рузвельт безоговорочно поддерживал, получил почти полную свободу действий в том, что касается выбора политики по отношению к Германии.  Моргентау хотел решить немецкий вопрос раз и навсегда и с этой целью предложил план, названный впоследствии планом Моргентау, в котором содержалось "окончательное решение" немецкого вопроса. Согласно данному плану, Германию предполагалось превратить в аграрную, малонаселённую страну, лишённую промышленности.
План Моргентау описывался как "меры по недопущению развязывания Германией третьей мировой войны". В число предложенных мер входили демилитаризация Германии, реституция и репарации, воспитание и пропаганда, политическая децентрализация, армейский надзор за экономикой, контроль за экономическим развитием Германии, аграрный вопрос, наказание "военных преступников" и расчленение Германии.

30 сентября 1944 г. немецкая газета "Фёлькише беобахтер" подробно описала предлагаемые меры: "Вся сталелитейная промышленность, все химические заводы и все фабрики по производству синтетического топлива будут изъяты у Германии и переведены в другие страны...  Воспитание детей будет передано под контроль Объединённых Наций, и школы будут оставаться закрытыми до тех пор, пока не будет найдено достаточное количество еврейских учителей.
Кроме того, тотчас же будут написаны новые учебники, содержание которых будет согласовано между Вашингтоном, Лондоном и Москвой. Согласно плану Моргентау, немецкой молодёжи будет запрещено получать высшее образование, здания немецких вузов будут закрыты, а их библиотеки и исследовательское оборудование поделят между собой Америка, Англия и Советский Союз".

Согласно схеме Моргентау, помимо полной демилитаризации Германии следовало демонтировать или уничтожить всю её промышленную основу. Рудники и угольные шахты следовало затопить. План Моргентау уделял много внимания репарациям, причём их выплата должна была быть осуществлена не столько в деньгах и товарах, сколько путём передачи немецких минеральных ресурсов (полезных ископаемых) и территорий.   Предусматривалось следующее: возвращение имущества, "награбленного" немцами на оккупированных территориях; передача территории Германии и её прав собственности в сферах промышленности странам, подвергшимся её "агрессии"; передача и перераспределение промышленного оборудования; принудительный труд немецких рабочих в иностранных государствах; конфискация всей немецкой земельной собственности любого типа за пределами Германии.
Рузвельт разделял убеждение Моргентау о том, что немецкий народ несёт коллективную вину за развязывание войны, а также его точку зрения, согласно которой с Германией после войны следует обращаться в жесточайшей манере. Неудивительно поэтому, что во время второй конференции в Квебеке, прошедшей в сентябре 1944 года, планы Моргентау по опустошению сердца Европы были приняты Рузвельтом и Черчиллем в качестве официальной программы послевоенного обращения с Германией и что Моргентау смог с удовлетворением написать в книге "Германия - наша проблема" ("Germany is our Problem"), что основные принципы данной программы представляют собой официальную точку зрения США.

В сенате США было открыто высказано мнение о том, что разоружение и дезиндустриализация Германии освободит соседние страны Европы от экономического господства Германии. Тот факт, что вся Европа извлекала выгоду из промышленной мощи Германии, а значит, промышленный крах Германии отрицательно скажется на всех европейских странах, министерство финансов США в расчёт не принимало.  В меморандуме за 7 сентября 1944 года содержалось заявление о том, что экономика Европы не зависит от Германии, "поскольку США, Великобритания, Франция и Бельгия могут с лёгкостью производить то, что поставляла Германия до войны".

После того, как весной 1945 года крестовый поход американцев на немецкую землю был завершён, Вашингтон передал представителям своего верховного командования в Европе особые политические директивы, касающиеся оккупации.
Жёсткие инструкции, изложенные в директиве JCS 1067, изданной в середине 1947 года, вели происхождение от плана Моргентау. Впрочем, американцы оказались от полного разрушения немецкой промышленности (её следовало поддерживать на минимальном уровне, во избежание эпидемий и мятежей) и не стали затапливать шахты, но зато они приступили к демонтажу промышленности, научной и интеллектуальной экспроприации, а также к демилитаризации, денацификации и децентрализации Германии, являвшимся основой их политики. Таким образом, пункты директивы JCS 1067, в целом, совпадали с планом Моргентау, в котором Германия объявлялась поджигателем войны.

Франция и Великобритания также частично переняли эту разрушительную политику США в отношении Германии.
Вскоре после выпуска директивы JCS 1067 были озвучены меры по сокращению промышленности - сначала американцами, а затем, после Берлинской (Потсдамской) конференции, всеми союзниками.
   Было запланировано три вида сокращения промышленности:
   1) репарации "натурой", т.е. демонтаж немецких заводов и машин,
   2) полное уничтожение производственных возможностей Германии,
   3) официальная политика игнорирования немецких заводов и машин.
   Эти планы по уничтожению средств немцев к существованию также основывались непосредственно на плане Моргентау.

Подобными теориями и проектами, которые могло породить только чьё-то больное воображение и которые грубо попирали все цивилизованные нормы поведения, поджигатели войны из западных стран мало чем отличались от советских фанатиков и подстрекателей к убийствам наподобие Ильи Эренбурга. Все они происходили из одного и того же источника (еврейского), и каждый из них несёт общую ответственность за страдания, причинённые немецкому народу.
Те или иные пропагандисты, закулисные организации или лица, наживавшиеся на войне, могли отличаться в том, что касается выбора слов. Однако в том, что касается намерения разрушить и стереть с лица земли сердце Европы - Германию, - они были полностью одинаковы.

483

http://116-windhund.ru/index.php?/topic … iia/page-4
Воспоминание друга Гитлера

Адольф был среднего роста, стройный; в то время он был уже выше своей матери. Телосложение он имел далеко не крепкое, был скорее слишком худым для своего роста и совсем не сильным. В действительности его здоровье было довольно слабым, о чем он первый и сожалел. Ему приходилось особенно заботиться о себе в туманные и сырые зимы, которые преобладали в Линце.

Разумеется, поражало и его необыкновенное красноречие. Но тогда я был слишком неопытным, чтобы придавать ему какое-то особое значение. Я, например, был уверен, что Гитлер когда-нибудь станет великим артистом, поэтом – так я думал сначала, – потом полагал, что он станет великим художником, пока позднее, в Вене, он не убедил меня в том, что его настоящий талант лежит в области архитектуры. Но для этих художественных устремлений его красноречие было бесполезным или даже скорее помехой. И все же мне всегда нравилось его слушать. Его язык был очень грамотным. Он не любил диалект, особенно венский, мягкая мелодичность которого была ему совершенно отвратительна. По-настоящему Гитлер не говорил на австрийском немецком. Пожалуй, в его манере говорить, особенно в ритме речи, было что-то баварское. Возможно, это было благодаря тому, что с трех до шести лет, когда у человека по-настоящему формируется речь, он жил в Пассау, где его отец служил таможенным чиновником.

Нет сомнений в том, что ораторский талант моего друга Адольфа проявился в ранней юности. И он знал это. Он любил говорить, и говорил без остановки. Временами, когда он слишком высоко воспарял в своих фантазиях, я не мог не заподозрить, что все это было лишь упражнением в красноречии. Но потом начинал думать иначе.

Адольф придавал большое значение хорошим манерам и корректному поведению. Со скрупулезным педантизмом он соблюдал правила поведения в обществе, как бы мало он ни думал о самом обществе. Он всегда подчеркивал положение своего отца, который был в ранге таможенного служащего, приблизительно соответствовавшем чину капитана в армии. Услышав, как он говорит о своем отце, никто никогда бы не подумал, как сильно ему не нравится идея быть государственным служащим. Тем не менее в его манере себя вести было что-то педантичное. Он никогда не забывал передать привет моим домашним, а в каждой открытке от него содержались поклоны моим «достопочтенным родителям».

Когда мы снимали вместе комнату в Вене, я заметил, что каждый вечер он аккуратно кладет свои брюки под матрас, чтобы на следующее утро иметь безупречные «стрелки» на штанинах. Адольф знал цену хорошему внешнему виду и, несмотря на отсутствие у него тщеславия, знал, как лучше всего преподать себя. Он великолепно пользовался своими несомненными актерскими талантами, которые умело сочетал с даром красноречия. Я, бывало, спрашивал себя, почему Адольф, невзирая на все эти явные способности, не сильно преуспел в Вене. И только позже понял, что профессиональный успех совсем не входил в его честолюбивые замыслы. Люди, которые знали его в Вене, не могли понять противоречие между его холеной внешностью, его речью образованного человека и самоуверенным поведением и нищенским существованием, которое он влачил, и считали его либо высокомерным, либо человеком с претензиями. Он не был ни тем ни другим. Он просто не вписывался в буржуазный строй.

Адольф довел голодание до искусства, хотя ел очень хорошо, когда представлялась такая возможность. В Вене у него обычно не хватало денег на еду. Но даже если они у него были, он предпочитал голодать и тратить их на билет в театр. Он не понимал радостей жизни, как их понимали другие. Он не курил, не пил, и в Вене, например, много дней подряд мог питаться лишь молоком и хлебом.

С таким презрением ко всему, что относилось к телу, спорт, который тогда входил в моду, для него ничего не значил. Я где-то прочитал о том, как бесстрашно молодой Гитлер переплыл Дунай. Я не припоминаю ничего подобного; самое большее – мы могли иногда окунуться в речке Родель. Он проявил некоторый интерес к велосипедному клубу, главным образом потому, что зимой они соревновались на катке. И это только потому, что девушка, которую он обожал, каталась там на коньках.

Ходьба была единственным физическим упражнением, которое действительно нравилось Адольфу. Он ходил всегда и везде, и даже в моей мастерской и в моей комнате обычно вышагивал взад и вперед. Я помню, что он всегда был на ногах, мог ходить часами и не уставать. Мы обычно исследовали окрестности Линца во всех направлениях. У него была выраженная любовь к природе, но очень своеобразная. В отличие от других тем природа никогда не привлекала его как объект для изучения. Едва ли я припомню, чтобы видел его с книгой на эту тему. Здесь была граница его жажды знаний. В школе он однажды очень увлекся ботаникой и вырастил небольшой садик различных растений, но это была лишь школьная прихоть, и ничего больше. Подробности его не интересовали, лишь природа как единое целое. Он называл ее «окружающий мир». Это выражение было в его устах таким же привычным, как и слово «дом». Да он и на самом деле чувствовал себя на природе как дома. Еще в первые годы нашей дружбы я обнаружил его особую тягу к длительным ночным прогулкам или даже к ночевкам в каком-нибудь незнакомом месте.

Пребывание на природе оказывало на него необычайное воздействие. Он становился совершенно другим человеком, не таким, каким был в городе. Определенные стороны его характера проявлялись только здесь. Он никогда не бывал таким собранным и сосредоточенным, каким был во время прогулок по уединенным тропинкам в буковых лесах Мюльфиртеля или ночью, когда мы предпринимали недолгую прогулку на гору Фрайнберг. Под ритм шагов его мысли текли более гладко и целенаправленно, чем в каком-то другом месте. В течение длительного времени я не мог понять в нем одно своеобразное противоречие. Когда на улицах ярко светило солнце и свежий, живительный ветер приносил в город запах лесов, непреодолимая сила влекла его с узких, душных улиц в леса и поля. Но едва мы добирались до открытой сельской местности, как он начинал уверять меня, что не смог бы снова жить за пределами города. Для него было бы ужасным оказаться вынужденным жить в деревне. Несмотря на всю любовь к природе, он всегда радовался, когда мы возвращались в город.

У моего друга был свой способ заставить природу служить себе. Он имел обыкновение находить уединенный уголок за городом, который посещал снова и снова. Каждый куст и каждое дерево были там знакомы ему. Там ничто не могло побеспокоить его во время размышлений. Природа окружала его, как стены тихой, удобной комнаты, в которой он мог без помех взращивать свои необузданные планы и идеи.

Совершенно другими были наши дальние экскурсии. Особых приготовлений не требовалось: единственным реквизитом была крепкая палка для ходьбы. Со своей повседневной одеждой Адольф обычно носил разноцветную рубашку и – как знак его намерения предпринять длительное путешествие – вместо обычного галстука надевал шелковый шнурок с двумя свисающими вниз кисточками. Мы не брали с собой еды, но где-нибудь доставали себе кусок черствого хлеба и стакан молока. Какие это были замечательные, беззаботные времена!

Мы презирали железные дороги и автобусы и везде ходили пешком. Когда бы мы ни совмещали наше воскресное путешествие с прогулкой к моим родителям, которая имела для нас то преимущество, что мой отец угощал нас хорошим обедом на постоялом дворе, мы отправлялись в путь достаточно рано, чтобы встретиться с ними в нашем пункте назначения, до которого они ехали на поезде. Мой отец особенно любил небольшую деревушку под названием Вальдинг, которая привлекала нас потому, что поблизости протекала речка Родель, в которой мы любили купаться в теплые летние дни.

В моей памяти остался один случай. Мы с Адольфом вышли с постоялого двора, чтобы искупаться в речке. Мы оба были довольно хорошими пловцами, но моя мать тем не менее нервничала. Она пошла следом и встала на выступающем утесе, чтобы наблюдать за нами. Утес наклонно уходил вниз, к воде, и был покрыт мхом. Моя бедная мать, которая с беспокойством наблюдала за нами, поскользнулась на гладком мхе и съехала в воду. Я находился слишком далеко, чтобы тут же помочь ей, но Адольф немедленно прыгнул за ней в воду и вытащил ее на берег. Он всегда оставался преданным моим родителям. В 1944 году на восьмидесятилетие моей матери он прислал ей продуктовую посылку.

Меня часто спрашивали – и даже Рудольф Гесс, который однажды пригласил меня навестить его в Линце, – было ли у Адольфа в те годы, когда я его знал, чувство юмора. Люди из его окружения говорили, что его недостаток ощущается. В конце концов, он был австрийцем, и в нем должна была быть доля знаменитого австрийского чувства юмора. Безусловно, Гитлер, особенно после короткого и поверхностного знакомства с ним, создавал о себе впечатление глубокого и серьезного человека. Эта безмерная серьезность, казалось, затеняла все остальное. Все было точно так же, когда он был молод. К любой проблеме, встававшей перед ним, он подходил с чрезвычайной серьезностью, которая не вязалась с его шестнадцатью или семнадцатью годами. Он был способен любить и восхищаться, ненавидеть и презирать – все это с величайшей серьезностью. Но одного он не мог сделать – отнестись к чему-нибудь с улыбкой. Это касалось даже того, что не интересовало его лично, например к спорту, явлению того времени, – это было так же важно для него, как и что-либо другое. Его проблемам не было конца. Глубокая серьезность не переставала заставлять его энергично браться за новые проблемы, и если в какой-то момент он их не находил, часами размышлял дома над книгами и копался в проблемах прошлого. Эта необыкновенная вдумчивость была самой поразительной чертой его характера. Многие другие качества, характерные для молодости: бездумное времяпрепровождение, жизнь только сегодняшним днем, удобная позиция «чему быть, того не миновать», в нем отсутствовали. Даже «схождение с рельсов» в бурные молодые годы было ему чуждо. Удивительно, но он считал, что все это не приличествует молодому человеку. И поэтому юмор ограничивался самой интимной сферой, словно это было что-то запретное. Обычно его юмор был направлен на людей из ближайшего его окружения, другими словами, на ту область, в которой для него проблем больше не существовало. По этой причине его мрачный и неприятный юмор часто смешивался с иронией, но всегда дружеской. Так, однажды, увидев меня на концерте, где я играл на трубе, он сильно забавлялся, изображая меня, и утверждал, что с раздутыми щеками я был похож на одного из ангелов Рубенса.

Я не могу закончить эту главу, не упомянув об одной из характерных черт Гитлера, которая, как я открыто признаю, кажется сейчас парадоксальной темой для обсуждения. Гитлер был полон глубокого понимания и сочувствия. Он проявлял ко мне самый трогательный интерес. Я мог не говорить ему ни слова, но он точно знал мое настроение. Как часто это помогало мне в трудные времена. Он всегда знал, что мне нужно и чего я хочу. Как бы сильно он ни был занят собой, у него всегда находилось время для дел тех людей, которые его интересовали. И не случайно именно он убедил моего отца разрешить мне изучать музыку и тем самым решающим образом повлиял на мою жизнь. Это, скорее, было результатом его отношения ко мне, стремления участвовать во всем, что касалось меня. Иногда у меня было чувство, что он живет не только своей, но и моей жизнью.


Вы здесь » Путь Одиссея » Персоналии » Адольф Гитлер. 3 Рейх. 2 Мировая война